Меню

Главная

Записки постмодерниста

Война и мир Родителей

Корабли Черного моря

Рассказы о Одессе
Рассказы о Запорожье

Про проект / Контакт

 

 

 

Записки постмодерниста

1970-е Время путешествовать

Морские приключения / Мореходка

Путь на южному морю

Из дневника (сентябрь 1975)
"... Где-то на пути к городу Жданов шла бандероль на адрес ЖМШ (мореходной школы). Я ждал вызова. А пока работал "водителем кобылы" (есть такая фраза из старой песни) - то есть троллейбуса..."

Идея фикс, в виде работы на судах торгового флота присутствовала в моей жизни всегда. В детстве она приняла формы увлечения судомоделизмом. Но модели кораблей совсем не пересекались с жизнью моряков настоящего флота. Попытка через моего друга Михаила попробовать себя в качестве курсанта городской Речной флотилии не удалась...

Там был совсем другой ритм жизни, другие отношения. И они не показались мне интересными. Единственный мой визит во Флотилию (она была расположена на Восьмом поселке) состоялся зимой. Время было непривлекательным, из-за гнилой зимы. Надо было ехать на незнакомый поселок, сидеть в гулком учебном классе. Среди развешанных по стенам образцов плетенных концов (канаты). На столах навигационные приборы и шлюпочное оборудования. Надо было вытаскивать общую тетрадь и писать туда немудренные правила из морской жизни. Словом не понравилось

Хотя на самом деле там жизнь была очень даже интересной - путешествие на яхтах и шлюпках по Днепру на целое лето. Это не может не привлекать?

Судомоделизм был занятием гораздо комфортным: не надо было никуда ездить. К тому же отношения с "флотом" были как у флотоводцев, привыкших мыслить глобально - видеть флот больше на карте, чем в реале. И вообще - стоять "над ситуацией", не интересуясь и не влезая в скучные бытовые мелочи, но всегда дотошно интересуясь тактико-техническими данными каждого судна.

Интересуясь, исходя из своих глобальных целей в достижении лидерства в море-океане.

В моделизме это было лидерство в соревнованиях, которые проходили каждое лето. 
В республике Украина круче всех (с точки зрения качества созданой модели) лидировали моделисты Николаева. Это было не удивительно, учитывая, что Николаев был крупнейшим судостроительным центром СССР.

После школы судьба меня забросило на другой флот - воздушный. На два года армейской службы стал механиком вертолета. Но сие не подвигнуло на какое-то интерес к этому флоту. Единственное что было понятно в нем - четкая техническая составляющая. Повышенные требования к качеству работ и набор непреложных правил, которым надо следовать неукоснительно, ибо все связано с безопасностью людей.

После армии вновь окунулся в реалии профессии, связанной с пространством и путешествиями. Правда всего лишь в пределах Города. Водителем пассажирского троллейбуса. Этого пространства хватило на два года.

Мечта о Другой жизни не отпускала. Она выливалась в разговоры с моим другой той поры Николаем Ткачем. Нашли координаты ближайшего к нашему сухопутному городу морского учебного заведения.

Но дальше я продолжил свой путь в одиночку. Николай влетел в аварию. Надо было разбираться. К тому же у него начались выстраиваться отношения с девушкой. Короче, все это не отпускало....

В конце сентября Автор ушел в отпуск. И 28 сентября 1975 гогда уехал в Жданов на медкомиссию. 
А с 1 октября был зачислен курсантом 3 роты, 13 группы Мореходной школы.

Мореходная школа

Из дневника (осень 1975)
Кубрики наших экипажей размещались в четырехэтажках (типа общежития), расположенного в углу квартала обыкновенных жилых домов.

В каждом кубрике (комнате) находилось по четыре кровати, тумбочки и, вмонтированные в стены, рундуки. Спартанская обстановка.

Курсант мореходки 
(образца 1976)

Каждое утро начиналось начиналось со звука длинного звонка и вопля вахтенного: "Рота подъем!!!". Большая часть роты выбегала строиться на зарядку. В кубрике оставались лишь дежурные по кубрику. Они должны были убирать кубрик пока остальные на зарядке. 
После зарядки, умывались холодной водой и строились на завтрак. Со столовой роты шли на занятия. Учебный процесс продолжался до 17.00 с часовым перерывом на обед. Вечером - самоподготовка и свободное время. 
Первый месяц новых курсантов не выпускали в увольнение - выдерживали в карантине.

"Группа встать! Товарищь преподаватель, группа прибыла на занятие по морскому делу..."
Перед дежурным, остановившись навытяжку, стоит крупный широкий мужчина лет в годах.
Кивнув после доклада, прихрамывая, подходит к столу преподавателя. Открывает журнал группы, мельком взглянув на столбик фамилий, поднимает глаза на нас:

- Я сейчас буду называть фамилию, а тот кого назову, пусть встает и немного расскажет о себе...

Так состоялось наше знакомство с преподователем морского дела Дамаскиным Александром Митрофановичем - одним из ярких преподавателей Школы. Когда я упомянул о своем увлечении морским моделизмом, он записал мою фамилию и попросил найти его после уроков.

Мы сидели в пустом классе. Дамаскин объяснял:

- Эту модель ребята оставили в семьдесят втором. Они уходили на флот. Я прошу закончить ее. Раньше было помещение. Сейчас судомодельную лабораторию прикрыли за неимением специалистов. Я добьюсь ее открытия. Будет назначен руководитель из инструкторов. Но и ты будешь на особом положении.

Три корпуса мореходной школы замыкались п-образным порядком вокруг поросшего старыми деревьями плаца. Корпуса были старыми двухэтажными постройками, выкрашенными в желтый цвет. Это были - спортзал с актовым залом, основной корпус с кабинетами теоретических предметов и корпус производственного обучения. Торец последнего выходил на ворота КПП.

Там возле ворот - на них нанесены силуэты якорей - лежали два небольших адмиралтейских якоря. 
В торце корпуса вделаны огромные створки ворот, как это бывает в гаражах. За ними размещалась судомодельная лаборатория.

Огромные два окна затянутые в металлическую сетку. Под окнами стоял стол, оббитый жестью. Еще один стол посредине. Шкаф с инструментом у стены, небольшой токарный станок. Такой был вид лаборатории.

Модель "Комсомольца" - сухогруз шестидесятых годов, которую мне надо было завершить, была почти закончена. Надо было лишь собрать ее разрозненные части. 
Я с удовольствием погрузился в знакомую мне работу. Очень скоро я настолько втянулся в работу лаборатории, что она стала моим вторым основным делом после отсидки на занятиях по теории. Предметы были несложными и давались мне легко - помогало былое увлечение историей флота, историей кораблестроения.

После занятия учебные роты выстраивались на плацу. Перекличка. Доклад о наличии курсантов командирам рот и они начинали движение в сторону общежития. Я тоже шел в общем строю и только после команды "Разойтись" у здания общежития, даже не заходя в в свой кубрик, возвращался в лабораторию. Вскорье я решил, что бессмысленно делать ненужные переходы и начал уходить в лабораторию прямо с плаца.

Я все больше уходил от жизни 13 группы как некого общественного организма. После занятий я работал в лаборатории и какими интересами жили курсанты я не знал. Естественно накапливались нечто разьединяющее меня и остальных людей группы, что в конце концов привело к конфликту.

Однажды вечером в лабораторию загланул Хромых - невысокого роста курсантик, живший в одном со мной кубрике. Он был одним из тех тихих троечников, для которых учеба давалась с большим трудом. И в своей учебе он больше полагался на снисходительность преподователей, чем на свое умение усвоить материал. Отсюда и поведение - тихое, чтобы не так был заметен, вниматенльно-предупредительное, дабы не вовлечься в конфликт. В тот вечер он был в роли посыльного.
Сообщил - в кубрике собрались ребята и ждут меня, чтобы я дал обьяснение: почему меня не было на чистке картошки для нашей столовой. Это мероприятие выпадало группе раз в два месяца. В сравнении с армейскими нарядами - этот "наряд" был пустяком по напрягу... (В армии "чистка картошки" - не менее одного раза в неделю)

Конечно я был виноват. Было в моем отстранении от жизни группы некое снобистское увлечение собственной значимостью, на которое подвигало осознание своего лидерства в таком узкоспециальном деле как моделизм. Это было действие бумеранга - следствие привитого в Клубе гипертрофированного чувства значимости, позволяющая воспарить над "всеми остальными". 
Кому это понравиться.

Я совершенно забыл об этой картошке. Группа сидела полукругом на скамейках и кроватях. Посредине, лицом к группе, восседал старшина группы по прозвищу "боцман". Массивный и широкий, с неколько замедленной реакцией, он был похож на классический образ боцмана. За его спиной на кровати сидел Гринкевич и чуть не плакал. Пока меня не было, группа разбирала его дело...

А дело было давнее и темное... 
Буквально в первые дни формирования группы он доставл меня фразой, которую не раз повторял:

- Интересно, играют ли здесь в футболл.

Оказалось что он играл вдонецкой футбольной команде. В скором времени он оказался спорторганизатором роты. Основная обязанность - проведение утренней зарядки.

- Ра, два, три - подняли руки. Потянулись... Носки врозь..., - перед всей ротой он изгибался в дорогом шерстяном костюме. Уже одно это не нравилось ребятам. 
В последствии у него завелись знакомые в городе из числа местных мальчишек. У него появились латунные якорьки, погончики офицера, потемневший от времени "краб" - знак-символ на офицерскую форменую фуражку. И вдруг выясняется, что все эти приятные глазу мелочи украдены у тех же мальчишек.

И вот он сидит на кровати и силится сдержать подкатывающиеся слезы. Но курсанты не щадили его. Перебивая друг друга, говорят о либезии Гринкевичи перед командиром роты, о предполагаемых доносах, об украденной банке гуталина, выдавленном чужом тюбике зубной пасты. 
Наконец Гринкевич не выдерживает и со слезами выскакивает в коридор. Молчание повисает в кубрике.

- Побежал доносить. 
- Пусть бежит. Все равно ему с нами не жить.

Действительно, через день Гринкевич исчез из школы, унося с собой якорьки и "краб", и свой красивый спортивный костюм.

- Садись, теперь твоя очередь. - произнес Боцман. Я сел у него за спиной на кровать.

- Обьясни нам, - не оборачиваясь, продолжал Боцман, - почему ты не был сегодня на картошке? Почему тебя часто нет в строю? И вообще, что можно делать целыми вечерами в твоей модельной комнате? Не есть ли это это просто-напросто предлог к сачкованию?

- Хорош, обьясняю все по порядку. Про картошку я просто забыл. В строю не хожу, потому что придется возвращаться в корпус, в лабораторию. Зачем лишнее шагать. Ну а что касаемо моделизма, то это дело я люблю. И буду работать в том же темпе, и тратить столько времени на это, сколько удасться..

Неожидано в мою защиту Анпилов. Его уважали за редкую способность убеждать, опираясь на безукоризненную логику. Когда он говорил, его фразы были таким, что ничего нельзя ни добавить, ни убавить. И в то же время они были понятны самым тупым. 
Вот и в этот раз его слова прозвучали достаточно убедительно. Я выиграл, сумев обьяснить что мой образ жизни никак не связан с меркантильными поисками "легкой жизни".

Перед самой плавпрактикой Гриша - недоучившийся студент университета, весьма начитаный, с философским складом мышления - сказал мне:

- Знаешь, за все мое пребывание в школе, ты единственный из тех кого я знаю, кто использовал время в школе в полную силу на учебу и на увлечение.

В тот вечер меня поразило то обстоятельство, что группа людей без чьей либо подсказки, вдруг превратилась в сплоченную и очень действенную по влиянию группу.

Зима - весна 1976.

Тянулись зимние дни. Быстрые из-за монотонно повторяющейся, расписанной по часам жизни. Вросли в курсантскую жизнь, как и во вновь приобретенные привычки. 
После Нового года я перестал появляться на занятиях по морскому делу, которые вел Дамаскин. Освободили также и от части занятий по практике. Эти часы я проводил в лаборатории.

На занятиях по практике курсанты учились плести маты, коврики, бензеля, огоны. Я же присутствовал лишь на тех занятиях на которых инструктор показывал новые приемы работы. Когда начиналась рутинна массового производства, меня отпускали. Тогда же я уговорил отпускать со мной Сашку Бирука мне в помощь.

С ним я познакомился во время прохождения первой медкомиссии. Я уговорил его забрать заявление с матроса-маториста и идти в нашу группу "чистых" матросов. Единственная выгода была лишь в сроках учебы. Матросы-мотористы учились полтора года. Модель "Комсомольца" мы закончили быстро. Дамаскин постоянно подбрасывал нам работу. Это была реставрация старой модели "Фастова". Изготовление модели плотика для заводки швартовых концов. Сохдавали модель шебекаи "Ангел" - нужно вручить доку, чтобы отпустил на летнюю плавпрактику, - говорил-объяснял Дамаскин. 
И наконец создание самоходной модели "Комсомольца".

На ней Дамаскин хотел проверить свои разработки по экстренному торможению судов. Так что работы всегда было много. Кроме работы "на школу", была еще работа и для себя - начал делать флейт. Естественно в эту работу вкладывал все свое умение, стараясь не афишировать работу над этой моделью. Но в какой-то момент об этом стало известно всем. Ребята часто заглядывали в лабораторию, чтобы увидеть что-то новенькое в "строительстве" флейта. Застал однажды за работой над ней и Дамаскин. Он хмыкнул, обошел модель кругом:

- На твоем месте я бы не показывал ее командирам школы, - только и произнес он.

Я достроил корпус модели и увез в Запорожье по окончанию школы.

Весна пришла быстро. А вместе с ней - нетерпение. Быстрее, быстрее к выпускним экзаменам и в море. Оно становилось реально близко и еще более желанным.

Мы уже были на судах пароходства в качестве экскурсантов. Впечатление было непередаваемым - поражал контраст воды моря и металлического гиганта, застывшего у причала. Он казался таким гигантским живым существом. Где-то в глубине ворочалась и двигалась машина, дающая жизнь судну. И дыхание ее передавалось на переборки мелкой дрожью. Доносились вкусные запахи с камбуза. Видимо скоро обед. 
С людьми экипажа толком общаться не удавалось - слишком коротки, слишком обзорны были наши посещения судов. В памяти остались лишь иронические улыбки людей экипажа, понимающих наше восторженное состояние. Состояние людей еще влюбленных во флот и которым все в новинку.

Помню на одном судне мы оказались на баке, где два матроса плели огон на оборванном швартовом конце. Плели они его вяло, явно тяготясь этой работой. Наш инструктор Савченко предложил помочь. Как раз недавно группа проходила эту тему. Курсанты рьяно взялись за плетение. 
Конец был перекручен и тверд как деревяшка. Но это лишь раззадорило наших. Ухал деревянный молоток в руках Боцмана. Выбойка мало-помалу вгрызалось в синтетику каната.
Еще удар и дыра стала достаточной , чтобы протянуть косичку. 
Матросы судна исчезли, явно довольные неожиданной помощью. Сплели огон минут за двадцать. В конце работы появился матрос и попросил не говорить босману судна, что огон готов. Он дал им эту работу на полдня. А она уже сделана.

Тогда наши ребята гордились той работой. Но походя по морям, испытав изнутри все прелести жизни экипажа морского судна, я понял, что матросы судна не были вовсе лодырями или неумейками. При желании они бы разделались с концом быстрее нашего. Просто при стоянке в Союзе, когда с похмелья голова болит и рядом желанный берег с его соблазнами, совсем не о работе думы.

Апрель-май 1976

Наступила весна. Скорость движения курсантской жизни нарастала. Все шло к завершению учебы, к экзаменам....

Почти лето. Ясное солнце и нагретый, но не успевшим стать душным, воздух. Темпы нашей учебы нарастали. 
Если в начале нашей морской жизни само море присутствовало как элемент далекого будущего, то в весенние дни оно приблизилось вплотную. Жизнь курсантов вплотную приблизилась к экзаменам.

Среди них выделялись профилирующие - морское дело, основы судовождения. Не столь важным, но трудным был английский. Остальные были для меня достаточно легкими - устройство судна, обществоведение, гражданская оборона на судах ММФ, зачеты по сигнализации.

Начались выходы в море на школьных весельных барказах. Учились ходить на веслах и под парусом. Это были самые лучшие дни курсантской жизни.

Звучит команда - и поставлена мачта. Еще команда - и пошел наверх четырехугольник грота. Шкоты набиты, парус забрал ветер. Кренясь на борт, барказ режет волну. Команда на поворот. Как нигде здесь нужна слаженность экипажа.
Поворот - нос барказа переходит линию ветра. Заполоскал стаксель. Барказ чуть замирает, буд-то раздумывает - повернуть или погодить. Хочется выпрыгнуть и подтолкнуть шлюпку. 
Но все кончается благополучно - хлопнув, набился грот. Мы на новом курсе.

Вершиной шлюпочных занятий стал однодневный поход на косу за город. Потом были гонки на веслах. Как мы выкладывались - тряслись ноги, горели ладони, не хватало дыхания. И все же наша шлюпка оказалась второй в парной гонке.

Мы любили наши барказы. Любили снимать с них чехлы и складывать их особым манером. Проверять воду в анкерке - маленьком бочонке, принайтованом под банкой, - открутишь пробку и на тонкой цепочке вытаскиваешь длинный металлический стаканчик. 
Уключины, весла, паруса - все это было очень морское, так невероятно приближавшее нас к грезам гриновских алых парусов.

Как-то так получилось, что за все все время учебы я всего лишь два раза ходил в наряды. Система нарядов такая же как в армии - суточная служба.
Один раз зимой - наряд на КПП учебных корпусов. Второй раз - в наряд по охране шюпок, перевезенных со школы весной на морском побережье. 
В этот наряд шли очень охотно - все таки у моря, определенная свобода и новые впечатления.

На с Сашкой Бируком назначили в этот наряд весьма неожиданно. И тем более при той конкуренции, что было вокруг желающих попасть в этот наряд. 
В семнадцать часов мы уже были возле Водной станции, где на песке возлежали на песке зачехленные барказы. Деревянные борта нагреты солнцем и пахнут. Кое-кто и аборигенов уже купаются в море, хотя до лета еще далеко - всего-лишь конец апреля. Под ногами вовсе не песок - мелкий ракушечник. На Водной станции яхтсмены вылизывают яхты, стоящие на небольших стапелях. 
Принять шлюпки от старшин курсантских групп, мы остаемся одни в мире солнца и моря. 
Основная прелесть ситуации заключалась в относительной свободе, которая давала нам удаленность нашего поста от школы.

Моряк вразвалочку сошел на берег...

Он красиво подошел к нам. В нейлоновой разлетайке под которой видна чистенькая рубашка в клеточку, ниже - фирменные джинсы. Легкая. несколько снисходительная улыбка.

- Сигареты? - в руке пачка мальборо. Мы угостились по сигаретке.

Он был молод, возможно наш сверстник. В нас он увидел наверное себя недавнего. 
Узнав, что мы учимся на "чистых" матросов, он начал рассказывать о себе - как отрывки из нашей будущей жизни. 
Она запомнилась мне так подробно потому, что этот парень был первым человеком флота, который был нашим ровесником и который говорил не отвлеченными словами из учебников, а словами человека только сошедшего с трапа судна.

- Матросы? Жаль, лучше бы мотористами. А электриками..., вообще лафа. Матрос - это такая затычка во все дыры. Вот нас в Бискайском прихватило. Девочки лежат зеленые - укачало. А ты за них гальюны драй, на столы накрывай. А бывает и все нормально, а все равно коридоры драешь - потому, что ушли с неполным штатом. Да и на палубе работая, знаешь только рашкетку, валик и кисть. 
Попробуешь наляпать - дракон сразу орет: "Переделать"! И послать нельзя - дисциплина на судах та еще - флотская. Если кто хочет сравнить с военной дисциплиной, то будет неправ - драконовская муштра на флоте имеет гораздо глубокие традиции в прошлом. 
Потом еще авралы. Маслопупам что - отвахтил свое и в каюту. Перекинулся на боковую - спит. А тебе аврал. 
Например входим в порт. И почему-то чаще ночью. Тянешь эти концы и клянешь все. Ну почему не пошел в мотористы.

А вообще-то, поболтаешься так в море, по приходу в Союз как забуришься в кабак - оторваться от всего того однообразия будней в море. Девочек пригласишь. Вообще-то своих, судовых лучше не приглашать - в рейсе примелькаются. На берегу хватает. Лишь бы денег хватило. А дееньги уёходят очень быстро...

Так он рассказывал о себе долго. Мы слушал-внимали. И конечно же завидовали белой завистью - с какой легкостью перчислял далекие страны, моря, города. Он ушел....

К вечеру побережье опустело, стало скучновато. Чтобы поднять тонус я съездил в небольшой магазинчик у гостиницы "Турист". Купил две бутылки вина. Мы распили вино, когда уже совсем стемнело. У нас с Сашкой были два одинаковых транзисторных приемника. Расставили в песке как обычно ставят колонки стереосистем. Пили под музыкуиз одного стакана. Потом плясали в танце-импровизации в каком-то особом упоительном восторге. А почему не восторгаться.

Тихая ночь, тепло, легкий шелест набегающих волн. Прохладный песок, звезды - целая вселенная. И мы в центре всего...

Потом появилась Мрачная личность. Он посмотрел на орущие транзисторы. Буркнул: "Вы на шлюпках". Услышав ответ, буркнул еще: "Я тут переночую. Разбудите утром". И, приподняв чехол шлюпки, полез спать.

Мы переглянулись... Но мешать не стали. Может быть он Последний из Могикан того, некогда многочисленного, племени бичей.
О них, всегда с некоторой ноткой ностальгии по "старым добрым временам", рассказывали старые моряки. Тогда судов было мало, а моряков чуть больше необходимого штата. 
И бичи - безработные моряки - загорали на пляжах месяцами, проживая те гроши, которые им выплачивали, как числящимся по резерву.
Когда флот стал расти, то начальнику отдела кадров приходилось чуть ли не облавы устраивать на бичей, привыкших к праздному образу жизни. Много смешных историй рассказывали о них. Сейчас другие времена. Дисциплина, жесткий контроль и нехватка кадров, заставили раствориться во времени легкомысленное племя бичей. Остались лишь рассказы, больше похожие на морской фольклор.

Далеко за полночь иссякла наша энергия, угасли разговоры. Усталость после прожитого дня давала себя знать. Попытались примоститься на ночлег по примеру бича. Сашка уснул. Я не смог. Жесткие ребра решеток отдавливали бока. Давила темнота зачехленной шлюпки. Я не стал спать при столь экстримных обстоятельствах.

Если идти по линии прибоя вправо от наших шлюпок, то упрешься через двести метров в бетонную стенку. Это судоремонтный завод. За ним - порт. Там стоят ярко освещенные суда, поворачиваются портальные краны, выдергивая из распахнутых трюмов грузы на тонких стропах. Раздаются гудки маневровых тепловозов. Словом там кипит жизнь - выгрузку не прекращают ночью. 
А у шлюопк темно, тихо, пусто. Огни манят. И я пошел им навстречу.

Это было как в приключенческом фильме. Снял фуражку, чтобы не походить на курсанта. Сам бушлат снимать не стал - было холодно, да и под бушлатом была матросская рубашка. Тенью прошелся вдоль невысокого каменного забора. ВЫждав, бросок через верхушку препятствия. И снова движение вглубь, избегая освещенных мест.

Что увидел? Хаос из сваленного под открытым небом оборудования. Черные корпуса цехов и складов. 
Когда проходил мимом покосившегося сарая, оттуда на меня залаяла собака. Высунулся из отворившихся дверей человек. Что-то крикнул. Едва сдерживая желание6 бежать, я обыгрывал походку пьяного, несвязно пробормотал что-то в ответ. Вот окраина завода и цель моего похода - док. Его серые стенки вздыбились высоко над водой. Металлический настил соединяет причал с широким полем металлического дна дока.

Посреди всего этого на деревянных прокладках покоится туша теплохода. Треугольная корма нависает прямо надо мной. На ней большими буквами имя судна "Ромны". Ниже кормы лопасти огромного винта. Палуба залита ярким огнем ламп. Тишина завода здесь разряжается легкой музыкой. Видимо у вахтенного включен магнитофон. Я долго зачаровано смотрел на эту громаду. Подняться на стенку дока я не решился. Кругом было безлюдно и я мог получить неприятности для себя. Надолго в памяти осталась картина судна в доке - она поражала огромными формами.

Кончалась весна. Мы сдавали зачеты по непрофильным предметов и их исключали из рассписания занятий. Лихорадочно зубрили морзянку и флажной семафор. Листали учебники и конспекты по морской практике и основам судовождения. Я сворачивал все дела в судомодельной лаборатории. Модель флейта "Ангела" на первомайские праздники отвез домой. 
Сделал небольшую модель парусника нашему строгому Савченко. Прошла испытание самоходная модель сухогруза для Александра Дамаскина.

Инструктор Савченко.
Он остался в памяти строгим, неулыбчивым, "правильным" командиром. Типично морской волк - великолепно разбиравшийся во всех тонкостях своей части преподования морского дела. Морзянку и флажную азбуку знает великолепно. Любые узлы мог завязать, то же было и стакелажными работами. Хорошо знал шлюпки и все тонкости управления ими. 
Инструктором в школе он уже более двадцати лет. Он был близорук и это не позволило ему в свое время работать на судах флота. Он, проглядывая журнал экипажа, обычно очень близко подносил к глазам листочки журнала. Только в таком случае он мог разобрать буквы.

Я был как-то в его доме. Это был небольшой частный домик погруженный в цветущий сад из плодовых деревьев. Чистенькие уютные комнатки старого дома ничем не напоминало комнаты новых многоэтажек. Все в нем дышало прошлым - когда всякая вещица в доме отполирована руками людей живших в нем. О море и школе напоминали "выпускные" фотографии курсантских групп, развешанные по стенам и безделушки в виде больших морских раковин, модели венецианской галеры. Много позже Автор видел эти модельки - штамповки из пластмассы - в Венеции у торговцев сувенирами для туристов. Столики были укрыты вышитыми салфетками на них стояли фарфоровые слоники.
Быт инструктора выстроен очень скромно, без претензий на некую элитность. 
Молодым, амбициозным курсантам была не очень понятна такая стабильность в скромном житие. Понимание комфорта такой жизни придет гораздо позже, когда стабильность исчезнет под развалинами погибшей страны, и когда попытка обустроить свою жизнь, станет крысинными гонками в никуда.

Романтическое ощущение моря мы получали на занятиях Александра Дамаскина - преподавателя дисциплины - "Устройство судна"

Александр Дамаскин 
Автор фактически не присутствовал на лекциях Дамаскина. Но были редкие часы после занятий, когда группы энтузиастов неформально общались с преподователем. Он рисовал перед нами панораму моря и многообразие человеческой жизни в нем.

Помню мы с Николаем Анпиловым остались после занятий в классе Дамаскина. Анпилов был художником и готовил для преподователя эскизы в очередную книгу. Он раскладывал рисунки на столе.

Дамаскин говорил:

- Вот вы думаете - зачем мне - старому черту - нервотрепка с этими работами по усовершенствованию устройств судна, дилетантскими исследованиями в области торможения морских плавсредств, новых форм швартовок. Ведь существуют для этого научные институты со штатом ответственных сотрудников. Весьма компетентных, с громадным опытом и куда тягатся с ними простому преподователю мореходной школы. И все же...

Простые выкладки из статистических данных показывают - профессия моряка остается одной из самых рискованных профессий на земле. Наример вот это - восемьдесят процентов столкновений происходит из-за большого инерционного пробега судна. Значит актуальность поиска эфективных средств торможения остается актуальной. 
Что это может быть? Может быть это раскрывающийся бульб на носу. Я уже думал над этим. Но это уже запатентовано, есть первые результаты исследований. 
Потом. Много людей на гибнущих судах, погибают из-за несовершенной системой покидания борта судна. Нынешняя система спасательных шлюпок уже не удовлетворяет современный мир. Надо искать новые формы этой системы. Золотой памятник поставят тому, кто найдет способ спасения, гарантирующий стопроцентную выживаемость экипажа. И при этом желательно недорогую систему.

Вы думайте. Вы новые люди на флоте и возможно свежим незашеренным умом исследовав проблему, вдруг найдете некое парадоксальное решение которое всех удовлетворит. 
И не бойтесь что являетесь конкурентами серьезных институтов. Главное подать идею. Детали додумают эти самые институты. На то они и созданы, чтобы доводить идеи до заводского поизводства. Пусть даже идеи будут абсурдны и неосуществимы при нынешнем состоянии технологий. Но если они будут запатентованы, придет и их черед. 
А то ведь как получается - вертишь какую идею в голове. Выстраиваешь в мозгу некие логические умозаключения. Пока надумаешь и решишь плюнуть на возможные насмешки из-за чрезмерного фантазерства, а идея уже кем-то запатентована. У меня уже было так с одной разработкой из систем швартовки судна.

Ты, - Дамаскин кивнул на Автора, - пойдешь на "Ромны". Я говорил с капитаном. Ему нужны такие люди. Контейнеровоз стоит на итальянской линии . Деньги будут. Много можно говорить про романтику, но деньги еще долго остануться одним из главных стимулов. 
Я вот о чем тебя попрошу - ты там капитану напоминай иногда, что он обещал мне достать английский учебник морских кадетов. Ты там будешь рядом, Тебе сподручней...

После таких разговоров мы конечно загорались. Ходили как чумные, пока не выяснялось, что наших силенок для занятия подобными проблемами маловато.

В конце мая группа сдала все экзамены. Впереди нас ждала плавпрактика. 
Прошли медкомиссию. В эти последние дни прояснился важный для всех нас вопрос - открытие визы для выхода за границы Союза каждого из нас.

Одним из стимулов нашего присутствия в стенах этого заведения была и в возможности повидать мир и заработать "хорошие" деньги, что невозможно без открытия визы. 
Помню, мы заполняли длинные полотнища-анкеты. Писали автобиографию и биографии родных. Несколько раз переписывали их, подгоняя под определенный стандарт, изгоняя из описаний всяческую "лирику". Однажды перед строем инструктором Савченко был зачитан список первых счастливчиков с открытой визой. В этом списке оказалась и фамилия Автора. Некоторым курсантам открыли после плавпрактики, которую они провели на судах каботажного плавания и судах портофлота. Каботажным плавнием можно считать паромную линию Крым - Кавказ. Были и те, кому визу так и не открыли...

Как и обещал Дамаскин меня направили на "Ромны". С его капитаном Медведевым он познакомил Автора за месяц до экзаменов. Это был невысокий тучный человек, одетый в костюм из коричневого кримплена. Он рассматривал мои модели и вполуха слушал объяснения Дамаскина. Потом тихо спросил меня: "Вы согласны?" А мне было неловко за это наприкрытое "сватовство", за то неприкрытое любопытство с которым меня рассматривали как... В качестве кого...?
Совсем незадолго до этого меня демонстрировал старшему штурману балкера "Запорожье" и разговор был почти идентичным.

Попасть на теплоход...
Когда наступил время идти курсантам на суда балкер болтался где-то у берегов Индии. "Ромны" же находился в Керчи. В отделе кадров инспектор группы судов рассписался о назначении моем на "Ромны" и напутствовал:

- Спеши. Завтра к вечеру судно уходит из Керчи за рубеж. Должен успеть.

В том, что успею я не сомневался. Исследовав пути следования из Жданова до Керчи, убедился что самый быстрый - это морской "Кометой", совершавшей ежедневные рейсы. Разговор с инспектором проходил утром. А в час дня я уже грузился вместе с другими пассажирами в "Комету".

Море штормило. "Комета" вышла из порта, набирала скорость. Выли двигатели, корпус вибрировал от напряжения. Но "Комета" не выходила на крылья. Покружив с полчаса у порта мы вернулись в порт.

Объявили, что рейс в тот день отменяется по причине плохой погоды. Желающие могут сдать билеты. Для остальных эти билеты действительны на судно, уходящее на следующий день в восемь утра.

Я провел вечер спокойно, вполне увернный, что тех пяти часов, за которые "Комета" преодолеет Азовское море, мне вполне хватит, чтобы успеть к отходу судна.

Каков был мой ужас, когда на следующий день ситуация с выходом "Кометы 22" в море повторилась в зеркальном отражении как и "плавание" "Кометы 21". Когда мы возвращались назад, можно было любоваться изящными обводами "Кометы 21", поднятой на стапеля. Ей чистили от ракушек днище.

Я ринулся в аэропорт. Но куда там. Билеты на Ан-2 совершающего рейсы в Керчь, проданы на неделю вперед.

В отделе кадров, куда я сунулся за советом, лишь подсыпали соль на рану:

- Не успеешь на "Ромны", пеняй на себя, - "обрадовал" инспектор.

Он не понимал, что мне нужно хотя бы слово участия, которое бы поддержало мой дух. 
В радиоаппаратной ХЭГС-3 пароходства меня вежливо выслушали и попросили зайти в три часа. К этому времени сюда поступят радиограммы с теплохода. 
Поговорив с Дамаскиным, поехал к причалу Азовстали - может быть устроюсь на агломератоход. Эти специализированные суда каждый день бегали в Керчь, перевозя огненый шлак - агломерат. 
Но... нет. Причал был пуст. Одинокий кран скрипел на ветру ржавым блоком.

Посмотрел рассписание поездов. Добираться сутки - три пересадки - но это единственный путь.

В три часа меня коротко проинформировали: "Через час судно снимается в рейс".
Все. Огромная усталось навалилась на меня. Я даже был рад, что это наконец-то кончилась.

На следующий день мне переправили документы направления на другое судно. 
Было восьмое июня. В приказе было написано - т/х "Одесский комсомолец".
Проезд оплачен до порта Бердянска...

Морские приключения: